Пахарь русь борода одним словом

Полная информация по теме "пахарь русь борода одним словом" - все самое актуальное и полезное по данному вопросу.

Игра “Угадай слово по подсказке” – пахарь. Какой ответ на 742 уровне игры?

Угадай слово по подсказке. На 742-м уровне этой игры, представлена одна открытая подсказка – Пахарь. Дополнительные подсказки – Русь, Борода и Топор, находим замещая буквами звёздочки в задании. Анализируя эти подсказки, определяем искомое слово – Мужик.

В игре “Угадай слово по подсказке” подсказками на 742 уровне к слову “ПАХАРЬ” будут вот такие варианты:

  • РУСЬ – на первом месте
  • БОРОДА – на вором месте
  • ТОПОР – на третьем месте.

А правильным ответом на этот уровень игры будет слово МУЖИК.

Игра "Угадай слово по подсказке" – пахарь. Какой ответ на 742 уровне игры?

Угадай слово по подсказке. На 742-м уровне этой игры, представлена одна открытая подсказка – Пахарь. Дополнительные подсказки – Русь, Борода и Топор, находим замещая буквами звёздочки в задании. Анализируя эти подсказки, определяем искомое слово – Мужик.

В игре "Угадай слово по подсказке" подсказками на 742 уровне к слову "ПАХАРЬ" будут вот такие варианты:

  • РУСЬ – на первом месте
  • БОРОДА – на вором месте
  • ТОПОР – на третьем месте.

А правильным ответом на этот уровень игры будет слово МУЖИК.

Правильным ответом на 742 уровень игры будет слово МУЖИК. Дополнительные слова-подсказки представленные на данном уровне игры: Русь, борода и топор помогают нам без труда угадать верный ответ на вопрос. Всем успехов в игре!

Горький хлеб (Часть 1)

Замыслов Валерий Александрович

Содержание

  • В начало
  • Перейти на

– Все сполню, батюшка Андрей Андреич. Да токмо жита где взять?

– Не у всех селян жито сыщется, возропщут людишки.

– А ты по-иному спытай. Многие недовольствуют, что землей их князь обижает. Так вот и кинь среди них клич – кому земли своей не хватает. Кто из крестьян затребует – у тех и жито. Вот так-то, Егорыч.

– И то верно, батюшка князь, – высказал Калистрат и замялся у двери. В хоромы мужика одного доставили, кажись, старик беглый. До твоей милости просится, чевой-то донести хочет.

Приказчик удалился, а в княжью палату просунул черную бороду Мамон.

– Дозволь, государь мой, челом тебе бить.

Князь кивнул головой, пытливо глянул на своего пятидесятника, оставленного в вотчине для присмотра за крестьянами и охраны хором.

– Доброго здравия тебе, князь Андрей Андреич. Пошли господи тебе.

– Благословлять меня отец Лаврентий придет, а ты лучше о вотчине глаголь, – строго оборвал дружинника князь и добавил.

– Мужики в деревеньках пашню бросают, многие в бегах шатаются. В Подушкине, слышал, старосту побили. А ты здесь пошто сидишь с малой дружиной? Завтра холопей своих на сев погоню, вот и тебе там быть в пору.

Мамон виновато склонил голову, мял шапку в руках, черные глазищи упер в стену.

– Прости, князь, не устерег. Ночами возле деревенек и погостов дозоры ставил. Ан нет – из Богородского в бегах пятеро, из Василькова трое, из Лопатина.

– Всего много ли сошло по вотчине, – снова прервал понурую Мамонову речь князь.

– Два десятка, князь, – кашлянув в бороду, удрученно выдавил из себя пятидесятник.

– Телятевский грохнул кулаком по столу. Лицо его помрачнело, глаза наполнились гневом.

– Тебя на сохе пахать заставлю за всех беглых. Не в меру грузен стал, эвон какое брюхо наел. Бездельничать привык да с чужими девками блудить. До мужиков ли тебе, чертов кобель!

Голос Телятевского загремел по хоромам. В сенях испуганно застыли холопы. В палату просунул было голову приказчик, но тотчас тихонько прикрыл дверь.

Ведал Мамон, что князь страшен в своем гневе, чего доброго, самолично кнутом отстегает и с дружины прогонит. Упал пятидесятник на колени и поспешил господина заверить:

– Мыслю, далеко не ушли мужики. Слух идет – по лесам шастают. Снаряжу дружину и выловлю всех до единого.

– А по сей день что делал?

Мамон еще ниже склонил голову, касаясь бородищей ковра заморского, устланного через всю палату по полу.

Князь заходил по палате. Бежит смерд, по Руси разбредается. Сколь пудов хлеба потеряно. Уж не Шубника ли сюда рука протянулась.

– Людишек Василия Шуйского в вотчине не было?

– Не заезжали, князь, – ответил Мамон.

Однако сказал неправду. Доподлинно знал пятидесятник, что из трех деревенек переманили к себе семерых крестьян люди князя Шуйского, но сказать правду боялся. Уж чего-чего, а этого Телятевский ему не простит. Шибко Андрей Андреевич на Шуйского серчает.

– Ну, гляди у меня, пятидесятник. Собирай дружину – и в лес. С пустом приедешь – в холопы пойдешь. Вот тебе мой сказ, – холодно промолвил Телятевский и звякнул колокольцем.

Вошли в палату приказчик с Пахомом. Скиталец поставил в угол посох, помолился на правый угол с киотом и поклонился князю.

– Чего хочешь мне молвить, старик?

Пахом покосился на пятидесятника Мамона, и снова ему не по себе стало. Приказчик дернул старика за рукав домотканой рубахи.

– Спасибо тебе, князь, что в хоромы свои допустил. Не всякий боярин в палату мужика впущает. Зовут меня Пахомкой Аверьяновым.

При этих словах Мамон, стоявший позади князя, тихо охнул и схватился за грудь. Но это лишь заметил один Пахом, который продолжал:

– Сам я тутошный, твой пахарь, князь. Избенка моя когда-то возле взгорья стояла. А потом орда напала, избенку спалили, стариков, женку и ребятенок малых смерти предали, а сам в полон угодил к басурманам.

– Орда, говоришь, напала?

– раздумчиво переспросил мужика Андрей Андреевич.

– Поди, сам помнишь, князь, как хан Девлет-Гирей на матушку Русь навалился.

– Помню, пахарь, – сказал князь и, поднявшись из кресла, подошел к Пахому.

– А не видел ли ты, старик, мою сестрицу Ксению в полоне татарском?

Если бы в эту минуту князь обернулся назад, то не узнал бы своего пятидесятника. Мамон стоял бледный, борода его мелко тряслась на широченной груди, а правая рука невольно опустилась за рукоять сабли.

– Видел твою сестрицу, князь, – вздохнув, вымолвил Пахом.

Телятевский возбужденно схватил Аверьянова за плечи:

– Говори, старик, что с ней! Может, жива еще или погибла в полоне?

– Не тешь себя надеждой, князь. Загубили татары княжну. Крымцы из-за нее драку затеяли, а под Рязанью обесчестили и в Оку кинули, – участливо проговорил Пахом, метнув взгляд на Мамона.

Князь Андрей отпустил старика и молча, с мрачным лицом заходил по палате. Затем подошел к оконцу и распахнул створки. С улицы раздался удар колокола. Звонарь храма Ильи Пророка благовестил к ранней обедне27. Андрей Андреевич сотворил крестное знамение и долго, запрокинув голову, смотрел на розовеющие в лучах солнца золотистые маковки храма. Наконец он отвернулся от окна и высказал:

– Чего столбом стоите, ступайте. А ты старик, здесь обожди.

Приказчик и пятидесятник Мамон поклонились князю и тихо удалились из палаты.

– А как сам из полона ушел?

– резко спросил Аверьянова князь.

Пахом уже в который раз рассказал о своей горемычной жизни в неволе, о том, как угодил к лихому воинству – казакам.

– Говоришь, в Диком поле был?

– лицо князя несколько просветлело. Телятевский сам несколько лет воевал в Ливонии, ходил в походы и неоднократно был отмечен самим государем Иваном Васильевичем за ратные поединки с чужеземным ворогом:

– Лицо твое в шрамах, вижу. Должно с погаными бился лихо? Поведай мне о том, старик. А перед началом чарку вина испей, чтобы веселей глаголил, проговорил Телятевский и подошел к поставцу, на котором стояли ендовы и сулейки с водкой и винами.

Пахом недоуменно поглядел на Телятевского. Где это на Руси видано, чтобы князь бродягу-мужика вином угощал. Однако чарку принял.

– Спасибо за честь, князь. Водочку и монаси приемлют.

– Вот и добро. А теперь говори.

Когда Андрей Андреевич вдоволь наслушался бывалого старика, то спросил его:

– Ко мне в крестьяне пойдешь, казак? Денег на избу и лошаденку дам.

– Уволь князь. Стар я, немощен, раны зудят. Плохим страдником буду. Так что прости мужика, в кабалу не пойду. Займусь ремеслом кой-каким, чтобы прокормиться, а там и помирать время.

– А ты смел, старик. В казаках с князьями разговаривать научился. Ни полон, ни Дикое поле, ни батюшка мой покойный с боярщины тебя не отпускали. Помни – покуда жив – ты смерд княжий. Ну, да будь по-твоему. Старый ратник – не пахарь, но ремесло тебе Калистрат укажет. Платить тебе оброк бобыльский. Ступай, Пахомка.

Внизу возле узорчатого красного крыльца Аверьянова ожидал Мамон. Как только Пахом сошел со ступенек, пятидесятник всем своим могутным телом надвинулся на скитальца.

– Ну-у, чево князю доносил?

– тяжело выдавил из себя пятидесятник, приблизив свое бородатое лицо к Пахому и ухватив старика за ворот пестрядинной рубахи.

– Не замай, – сердито оттолкнул дружинника Пахом и зашагал своей дорогой, ссутулив худую длинную спину.

Мамон проводил его злобным взглядом, а затем отвязал от крыльца своего гнедого коня. Поставил правую ногу на стремя, прислушался, подняв косматую голову на верхние терема.

Тихо в княжьих покоях, оконце распахнуто, но голоса Телятевского не слышно.

Но вот послышались шаги, распахнулась дубовая дверь, звякнув железным кольцом. Пятидесятник поспешно взмахнул на коня, натянул поводья, готовый ринуться прочь со двора.

На крыльце стоял Калистрат, блестя лысиной, прищурясь взирал на Мамона.

– Чего ты, Ерофеич, нахохлился? Али хворь одолела? Пошто сумрачный ходишь?

– Князь меня не кликал, Егорыч?

– в свою очередь вопросил приказчика Мамон.

– Ничево, сердешный, не сказывал. Собирается князь в церкву богу помолиться. Должно по покойной сестрице своей.

Мамон участливо перекрестился и, облегченно вздохнув, тронул коня. Ехал селом и не глядя на дорогу думал: "Слава те, осподи, знать, пронесло. Не выдал Пахомка меня князю. Все едино не жить ему топерь. "

1 Дружинник – в XVI веке бывшие удельные князья уже не имели собственных дружин, однако по-прежнему держали возле себя вооруженных холопов, челядинцев. Поэтому слово дружинник в описываемый период еще широко бытовало на Руси.

2 Шапка-мисюрка – воинская шапка с железной маковкою.

3 Крашенина – грубая ткань.

4 Летник – женская одежда

5 Камка – шелковая узорчатая ткань.

6 Убрус – платок.

7 Порядная запись – (от слова поряд – договор, сделка) – документ, оформляемый в России XVI-XVII вв. различного рода договоры. Поряд заключался на обучение какому-либо ремеслу, наем земли, производство работ (напр. строительство городских стен, церквей) и др. Для истории социально-экономических отношений особый интерес представляют крестьянские порядные записи, являвшиеся в феодальной Руси актом закрепощения свободных людей, потерявших средства к существованию и вынужденных идти в крепостную зависимость.

8 Погост – небольшое поселение с церковью и кладбищем.

9 Смерд – в древней Руси: крестьянин-земледелец, находившийся в феодальной зависимости, позднее – презрительное название крепостного крестьянина.

10 Поручни – деревянные ручки сохи.

11 Ливония – наименование территории Латвии и Эстонии в средние века (Ливонский орден) Название "Ливония" произошло от ливов – исконных жителей побережья Рижского залива.

12 Зипун – крестьянский кафтан из грубого толстого сукна, обычно без ворота

Пахарь русь борода одним словом

  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 533 131
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 460 659

Замыслов Валерий Александрович

Горький хлеб (Часть 1)

ЗАМЫСЛОВ ВАЛЕРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

В романе “Горький хлеб” В. Замыслов рассказывает о юности Ивана Болотникова.

Автор убедительно показывает, как условия подневольной жизни выковывали характер крестьянского вождя, которому в будущем суждено было потрясти самые устои феодально-крепостнического государства.

Роман “Горький хлеб” – второе крупное произведение В. Замыслова, четыре года назад вышла в свет книга “Набат над Москвой”, повествующая о восстании городских ремесленников в 1648 г.

В. Замыслов – член Союза писателей СССР.

Рубеж XVI и XVII веков. Трудное, суровое время. Крестьяне еще помнят Юрьев день, когда было можно, бросив шапку о землю, сказать помещику:

– Будя, государь, попил моей кровушки, хватит! Ухожу, а там твоя воля поминать меня добром али лихом!

Конечно, право ухода от помещика раз в год в течение одной недели перед Юрьевым днем и одной недели после было трудноосуществимым правом, ибо надо было отдать долг помещику да и лихву приплатить, надо было разорить, пусть немудрящее, а все же соленым мужицким потом политое хозяйство. Однако право крестьянина уйти, если стало совсем невмоготу, в какой-то мере обуздывало, помещика, ограничивало его жадность.

Но оно же открывало возможность для более крупных, экономически более мощных хозяйств переманивать крестьян из мелких поместий всевозможными посулами всяческих поблажек. Такими владельцами крупных хозяйств были в основном древние боярские и княжеские роды, а мелкими хозяйствами, в своем большинстве, владели служилые дворяне. Таким образом, картина борьбы крестьян с феодалами усложнялась борьбой внутри самого класса феодалов, где идущее в гору, завоевывающее все новые и новые экономические и политические высоты дворянство сталкивалось с древним, ветшающим, но все еще весьма мощным боярством.

В это же время русские цари один за другим, и Иван III, и Иван Грозный, и Борис Годунов вели упорную борьбу за укрепление централизованного государства, борьбу против центробежных стремлений князей и бояр, еще помнивших, как их деды и прадеды сидели в своих уделах независимыми, в большей или в меньшей степени самостоятельными государями.

В этих исторических условиях естественным союзником царского правительства оказывался служилый класс – дворянство, для которого жизненно необходимым было полное закрепощение подвластных им крестьян. И царское правительство идет навстречу требованиям дворянства, сперва в виде указа о “заповедных летах”, когда были запрещены переходы крестьян, а потом и окончательной отмене Юрьева дня, т. е. полном закрепощении крестьян. Эти меры, в конечном итоге, оказались выгодными и для крупных земельных собственников и вели к неограниченной эксплуатации мужика. Одновременно росли и росли государственные поборы, ибо Русское государство, раскинувшееся на огромном пространстве, требовало содержания больших и мощных вооруженных сил.

Конечно, усиление гнета и порабощения, увеличение помещичьих и государственных поборов порождало в массах крестьянства сперва подспудный протест, проявлявшийся в виде отдельных вспышек, потом все более острое, все более массовое недовольство, которое и завершилось грандиозным восстанием, крестьянской войной под руководством Ивана Исаевича Болотникова.

Эта грозная, насыщенная событиями огромной исторической важности эпоха и нашла отражение в книге В. А. Замыслова “Горький хлеб”, которая является, по замыслу автора, только первой частью трилогии “Иван Болотников”.

В романе “Горький хлеб” рассказывается о юности Болотникова, еще простого деревенского парня, которому пришлось испытать на себе всю тяжесть крепостного гнета.

Автор убедительно показывает, как в народных глубинах росла ненависть к угнетателям, как постепенно сами условия подневольной жизни выковывали характер крестьянского вождя, которому было суждено в будущем потрясти устои феодально-крепостнического государства.

В будущем. Пока на страницах романа мы видим совсем молодого Ивашку Болотникова.

Следует отдать должное автору – он очень много и добросовестно работал, собирая материалы для романа, много раз пересматривал и переписывал текст в упорных поисках исторической правды.

Об этой, основной задаче, встающей перед каждым автором исторического повествования, в свое время очень хорошо сказал Алексей Николаевич Толстой.

“. Вы спрашиваете – можно ли “присочинить” биографию историческому лицу. Должно. Но сделать это так, чтобы это было вероятно, сделать так, что это (сочиненное) если и не было, то должно было быть”.

Именно в этом направлении и пришлось очень много потрудиться В. А. Замыслову, ибо о юности Болотникова мы знаем мало, а автору надо было написать портрет своего героя убедительным и исторически верным. Думается, что эта основная задача автором решена. Автору пришлось изучить не только исторические события, но и широкий круг памятников материальной культуры. Надеюсь, что читатели по достоинству оценят большой труд автора и, с интересом прочтя книгу о юности Ивана Болотникова, будут нетерпеливо ждать появления на прилавках книжных магазинов второй, а позднее и третьей части трилогии.

Мне остается пожелать автору в дальнейшем большого труда и большого успеха в его не легких, но интересных творческих поисках.

Лес сумрачен, неприветлив. Частые коряги и сучья вконец размочалили лапти, в лоскутья изодрали сермяжный кафтан.

– Сгину, не выберусь. Помоги, господи, – устало бормочет лохматый тощий бродяга и, задрав бороду, вяло крестится на мутнеющийся в косматых вершинах елей край неба.

Скиталец ослаб, дышит тяжело, хрипло. Опять запинается и падает всем длинным костлявым телом на сухой валежник.

“Все теперь. Конец рабу божию Пахому. Подняться мочи нет. Да и пошто? Все едино не выбраться. Глухомань, зверье да гнус. Эвон черна птица каркает. Чует ворон, что меня хворь одолела. Поди, сперва глаза клевать зачнет. Уж лучше бы медведь задрал. Оно разом и помирать веселее”.

Ворон спускается ниже на мохнатую еловую лапу, обдав сухой пахучей хвоей желтое лице скитальца с запавшими глазами и ввалившимися, заросшими щеками.

Пахом лежит покорно и тихо. Открывает глаза и едва шевелит рукой. Ворон отлетает на вздыбленную корягу и ждет жадно, терпеливо. Вот уже скоро начнется для него пир.

Бродяга слабо стонет, руки раскинул словно на распятии. Трещат сучья, шуршит хвоя. Ворон снимается с коряги на вершину ели.

Перед человеком стоит лось – весь литой, могучий, в темно-бурой шерсти, с пышными ветвистыми рогами.

Пахом смотрит на зверя спокойно, без страха, А лось замер, круглыми выпуклыми глазищами уставился на опрокинутого навзничь человека.

“И-эх, мясист сохатый” – невольно думает бродяга, и полумертвые глаза его вновь ожили и загорелись волчьим голодным блеском.

Бродяга глотает слюну и тянется рукой к кожаному поясу. Там длинный острый нож в плетеном туеске.

“Пресвятая богородица, сотвори милость свою, придай силы одолеть сохатого. Будет мясо – стану жить. А не то смерть грядет”, – одними губами шепчет Пахом и потихоньку вытаскивает нож из туеска.

Все. Готово. Помоги, осподи! Теперь собраться с силами, подняться, одним прыжком достать лося и коротким ударом вонзить нож в широкое звериное горло.

А сохатый стоит, хлопает глазищами, как будто раздумывает: дальше любопытствовать или обойти стороной лесного пришельца.

Скиталец напрягся, дрожит правая рука с ножом, и всего в испарину кинуло.

Но и лось почуял недоброе. Переступил передними ногами, ушами прядает.

“Уйдет, поди, в кусты сиганет, окаянный”, – тоскливо думает Пахом и порывается подняться не ноги.

Но зверь начеку. Стоило слегка оторваться от земли, как лось резко вздернул голову, круто повернулся и шарахнулся в дремучие заросли.

Народная Русь (Коринфский)/Конь-пахарь

Непосредственное участие коня в земледельческом труде народной Руси заставляет ее относиться с особенным вниманием к этому животному. В памятниках изустного простонародного творчества, дошедших до наших забывчивых дней в письменных трудах пытливых собирателей-народоведов, а также разлетающихся и до сих пор по светлорусскому простору из уст сказателей-краснословов, все еще не вымерших, несмотря на истребительную работу времени, то и дело ведется речь о нем. И былины, и песни, и сказки, и пословицы, и загадки, и всякие поговорки-присловья; создававшиеся долгими веками простодушной мудрости, отводят в своих — рядах почетное место этому вековечному слуге народа-пахаря, составляющему первое его богатство после земли-кормилицы. Гуляя по отведенному для него в живой летописи словесному полю, вы как бы сопутствуете потомкам крестьянствовавшего на Руси богатыря Микулы Селяновича в самобытном перерождении условий их трудовой — подвижнической жизни на земле и «у земли». Вместе с постепенным развитием крестьянского быта подвергался видоизменениям и взгляд посельщины-деревенщины на коня. В древнейшие времена, застающие на Руси обожествление всей видимой природы, конь одинаково считался созданием Белбога (стихии света) и Чернобога (стихии мрака), причем детищем первого являлся будучи белой масти, а черной — порождением мрака. Сообразно с этим и смена дня ночью представлялась суеверному воображению языческой Руси — бегом-состязанием двух коней. « [567] Обгонит белый конь — день на дворе, вороная лошадка обскачет — ночь пришла!» — еще и теперь говорят в народе. «Конь вороной („бурый жеребец“ — по иному разносказу) через прясла глядит!» — нередко можно услышать перед наступлением ночи.

Можно найти целый ряд старинных русских сказаний, в которых представляются в образе коня и месяц, и звезды, и ветры буйные, облетающие «всю подсолнечную-всю подселенную» от моря до моря. Даже и тучи, [569] заслоняющие свет солнечный, и быстролетная молния являются иногда в том же самом воплощении. «У матушки жеребец — всему миру не сдержать!» — говорит старинная загадка о ветре; «У матушки коробья — всему миру не поднять!» — о земле; «У сестрицы ширинка — всему миру не скатать!» — о дороге. Громовой гул представляется, по одним народным загадкам, ржанием небесных коней. По другим — «Стукотит, гуркотит — сто коней бежит». Русские сказки упоминают о конях-вихрях, о конях-облаках; и те, и другие наделяются крыльями, подобно бурому коню удалого богатыря Дюка Степановича, ясным соколом — белым кречетом вылетевшего-выпорхнувшего на Святую Русь «из-за моря, моря синяго, из славна Волынца, красна Галичья, из тоя Корелы богатыя». «А и конь под ним — как бы лютой зверь, лютой зверь конь — и бур, и космат»… — ведет свою речь былинный сказ: «у коня грива на леву сторону, до сырой земли… За реку он броду не спрашивает, которая река цела верста пятисотная, он скачет с берега на берег»…

Из возницы пресветлого светила дней земных, из воплотителя понятий о звездах, ветрах, тучах и молниях конь мало-помалу превращается в неизменного спутника богатырей русских — этих ярких и образных воплощений могущества святорусского, служащих верою-правдою Русской земле с ее князем (осударем) — Солнышком, обороняющих рубеж ее ото всякого ворога лютого, ото всякой наносной беды. Трудно представить богатыря наших былин древнекиевских без «верного коня» («доброго», «борзого» — по иным разносказам), — до того слились эти два образа, выкованных стихийным песнотворцем в горниле живучего народного слова. И кони богатырские у нас у каждого богатыря — на свою особую стать. У Ильи Муромца, матерого казака, конь не то что у горделивого Добрыни Никитича; а и Добрынин конь не подстать, не подмасть откормленному коню Алеши Поповича, «завидущего бабьего перелестника». Нечего уж и говорить, что в стороне ото всех них стоит та «лошадка соловенька», на которой распахивал свою пашенку «сошкой кленовенькою» богатырь оратай-оратаюшко, пересиливший своими крепкими кровными связями с матерью-землею могуществом кочевую-бродячую силу старшого богатыря Земли Русской — Святогора. А у этого, угрязшего в сырую землю, представителя беспокойного стихийного могущества, отступившего перед упорным крестьянским засильем, конь был всем [570] коням конь: сидючи на нем, старейший из богатырей русских «головою в небо упирается». Под копытами коня Святогорова и крепкая Мать-Сыра-Земля дрожмя-дрожит. «Ретивой» конь Ильи Муромца, по словам былины, «осержается, прочь от земли отделяется: он и скачет выше дерева стоячево, чуть пониже облака ходячево»… У него, у этого коня ретивого, даже и прыть-то — богатырская:

«Первый скок скочит на пятнадцать верст,

В другой скочит — колодезь стал,

В третий скочит — под Чернигов-град»…

О Добрыниной статном коне былинные сказатели отзываются наособицу любовно-ласково. «Как не ясный сокол в перелет летит: Добрый молодец перегон гонит»… — говорят одни. «Куда конь летит, туды ископыть стает, и мелки броды перешагивал, а речки широки перескакивал, а озера-болота вокруг ехал»… — продолжают другие. «Конь бежит, мать-земля дрожит, отодрался конь от сырой земли, выше лесу стоячего»… — подают свои голоса третьи. Хорош добрый конь и у богатыря Потока Михаилы Ивановича — «первого братца названного» дружины богатырей-побратимов. Вот в каких, например, словах описывает былина Потокову поездочку богатырскую:

«А скоро-де садился на добра коня,

И только его и видели,

Как молодец за ворота выехал, —

Во чистом поле лишь пыль столбом»…

Об иную пору приходится и богатырскому добру коню выслушивать такую нелестную речь своего разгневанного хозяина: «Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Не бывал ты в пещерах белокаменных, не бывал ты, конь, во темных лесах, не слыхал ты свисту соловьинаго, не слыхал ты шипу змеинаго, а того ли ты крику зверинаго, а зверинаго крику туринаго!» («Первая поездка Ильи Муромца в Киев»).

«Князи и бояра дивуются,

Купецкие люди засмотрелися —

Зрявкает бурко по-туриному,

Он шип пустил по-змеиному, —

Триста жеребцов испугалися,

С княжецкого двора разбежалися:

Сив жеребец две ноги изломил,

Кологрив жеребец — так и голову сломил,

Полонен воронко в Золоту Орду бежит,

Он хвост подняв, сам всхрапывает»…

Сослужил конь своему господину службу немалую. «А князи-то и бояра испужалися, все тут люди купецкие, окарачь они по двору наползалися», — продолжается подходящий к концу былинный сказ: «А Владимир-князь со княгинею печален стал, кричит сам в окошечко косящатое: — Гой еси ты, Иван, гостиной сын! Уведи ты уродья (коня) со двора долой; просты поруки крепкия, записи все изодраны!» Былина кончается сказом про то, что поручитель выигравшего заклад богатыря — «владыка черниговской» — помог Ивану получить выигранное: «велел захватить три корабля на быстром Днепре, велел похватить корабли с теми товары заморскими, — а князи-де и бояра никуда от нас не уйдут»…

Глубоко трогательное впечатление производит старинная песня, в которой ведется речь о том, как «не звезда блестит далече в чистом поле, курится огонечек малешенек»… У этого огонечка, по словам песни, раскинут-разостлан «шелковый ковер», а на этом ковре лежит «удал-добрый молодец, прижимает платком рану смертную, унимает молодецкую кровь горючую»… Неизменный спутник богатырей русских — «добрый конь» — стоит подле раненого, стоит — «бьет своим копытом в мать-сырую землю, будто слово хочет вымолвить»… Песня приводит и самое «слово» коня доброго:

«Ты вставай, вставай, удал-добрый молодец!

Ты садись на меня, своего слугу;

Отвезу я добра молодца на родиму сторону,

К отцу, матери родимой, к роду-племени, —

К малым детушкам, к молодой жене!»

Услыхал удал-молодец таковы слова, вздохнул [574] так глубоко, что растворилась его рана смертельная, пролилась ручьем кровь горючая”. Держит он ответную речь своему коню доброму, именует его и «товарищем в поле ратном», и «добрым пайщиком службы царской», завещает ему передать молодой жене, что женился он « на другой жене», «взял за ней поле чистое», что «сосватала (их) сабля острая, положила спать калена стрела»…

Встречаются в былинном и сказочном народном слове рассказы о могучих конях, выводимых богатырями из подземелий, где они стояли в течение целых веков прикованными к скалам. Подбегают кони, провещающие голосом человеческим, к сказочным царевичам и добрым молодцам на распутиях, сами вызываются сослужить им службу верную. И, впрямь, верною можно назвать эту службу: они не только увозят своего любимого хозяина от лютых ворогов, а и сами бьют-топчут их; не только переносят его на себе за леса и горы, но и стерегут его сон, и приводят его к источникам живой и мертвой воды и т. д. В народе до сих пор еще ходят стародавние сказания о выбитых из земли ногами богатырских коней ключах-родниках. Близ Мурома стоит даже и часовня над одним из таких источников, происхождение которого связано в народной памяти с первой богатырскою поездкой богатыря, сидевшего, до своего служения Земле Русской, сиднем тридцать лет и три года в том ли во селе Карачарове. В кругу русских простонародных сказок далеко не последнее место принадлежит коньку-горбунку, обладавшему силою перелетать во мгновение ока со своим седоком в тридевятое царство, в тридесятое государство. Появляется этот, напоминающий косматку-троелетку Ивана гостиного сына конек — как лист перед травой, — на клич: «Сивка-бурка, вещий каурка, встань передо мной…» и т. д. Влезет Иван-дурак ему в одно ухо серым мужиком-вахлаком, вылезет из другого — удалым добрым молодцем. Чудеса творит — всему миру на диво — хозяин-всадник такого конька-горбунка, добывает все, что ему ни вздумается, не исключая ни жар-птицы, ни раскрасавицы Царь-Девицы. Не может с ним поспорить-померяться в этом отношении наш современный конь-пахарь, но за последнего горой стоит его прямое происхождение от соловенькой лошадки могучего богатыря, с Божьей помощью крестьянствовавшего на Святой Руси в старь стародавнюю.

Поздние потомки песнотворцев сказателей, воспевавших богатырского добра-коня, современные краснословы [575] деревенские именуют лошадь «крыльями человека». Другие же, не залетающие воображением за грань отошедших в былое веков, величают коня на особую стать. «Не пахарь, не столяр, не кузнец, не плотник, а первый на селе работник!» — говорят они про него. Этот первый на селе работник кормит держащийся за землю сельский люд, — по его же собственному крылатому слову: «Наш Богдан не богат, да тороват: трёх себе дружков нажил — один его поит (корова), другой (лошадь) кормит, третий (собака) добро охраняет!» Псковичи — из сметливых краснобаев: заприметили они, что у коня — «четыре четырки (ноги), две растопырки (уши), один вилюн (хвост), один фыркун (морда) и два стёклышка (глаза) в нём». На симбирском Поволжье про лошадь загадывают загадку: «Родится — в две дудки играет: вырастет — горами шатает; а умрёт — пляшет!» В Ставропольском уезде Самарской губернии записана Д. Н. Садовниковым такая загадка в лицах: «Шёл я дорогой: стоит добро, и в добре ходит добро. Я это добро взял и приколол, да из добра добро взял!» (лошадь с жеребёнком в пшенице). Конские ноги с мохнатыми пучками на щиколотках представляются любящему загадать загадку словоохотливому люду четырьмя дедами, и все четыре — «назад бородами». Записано собирателями памятников словесного богатства народного и такое крылатое слово про лошадь (в сообществе с коровою и лодкой): «Прилетели на хоромы три вороны. Одна говорит: — Мне в зиме добро! — Другая: — Мне в лете добро! — Третья: — Мне всегда добро!» Ходит по светлорусскому простору и на иной лад сложившаяся, родственная только что приведенной, загадка: «Одна птица (сани) кричит: — Мне зимой тяжело! Другая (телега) кричит: Мне летом тяжело! Третья (лошадь) кричит: — Мне всегда тяжело!».

Конь, по древнейшему произношению, — «ко́монь». Лошадь считается словом татарского происхождения, но едва ли не ошибочно. Ещё во времена Владимира Мономаха, — когда про татар не доносилось на Святую Русь ни слуха, ни духа, — ходило это слово. «Лошади жалуете, ею же орет смерд…» — писал удельным князьям русским этот великий князь. Встречается оно и в древних грамотах новгородских — по свидетельству Н. М. Карамзина [1] , не [576] говоря уже о позднейших памятниках нашей старинной письменности. По тем местам, где оберегается-соблюдается родная старина, еще и теперь можно услышать в живой речи древнейшее название коня-пахаря. «На горы казаки, под горой мужики»… — поётся, например, и в наши дни по сёлам-деревням Великолуцкого уезда Псковской губернии записанная покойным П. В. Шейном песня: «под горой мужики: все посвистывають, погаманивають, — меня, молоду, поуговаривають. У меня, молодой, свёкор-батюшка лихой! Ен на горушки меня не пущаить. А я свёкру угожу, три беды наряжу»… — продолжают певуны затейливые. Песня кончается словами:

«Три беды снаряжу;

Чтоб покрали коров;

Чтоб покрали клетей;

Чтоб увели комоней »…

В другой, псковской же, до сих пор играющейся песне на «комонях» разъезжает широкая боярыня — Масленица. [577] Вероятно, есть и по другим местам такие песенные выражения, но нельзя не заметить, что чем дальше, тем все менее и менее понятной великороссу становится это древнее слово, помнящее дни Гостомысла [2] . «Ах ты, конь мой конь, лошадь добрая!» — поёт современная деревня, сливая оба имени своего вековечного помощника. «Кляча воду возит, лошадь пашет, конь — под седлом!» — наряду с этим оговаривает она самоё себя.

Дорожит хорошими работниками русский народ, в поте лица по Божию завету — вкушающий хлеб насущный. «Он работает — как лошадь хорошая!» — ходит молва о такой ворочающей горы силе, «Что ни сделал — все из-под кнута!» — о работниках иного склада, противоположного этому. «Лошадка в хомуте — везет по могуте!» — отговариваются слабняки, ссылаясь на свое малосилье. Как в работе за столом вокруг чашки со щами «ложкой, а не едоком», — так и в дороге — «не лошадью, а ездоком», берут. Ко всяким случайностям своего домашнего обихода применяет коневод поговорки-пословицы, связанные с понятием о коне-пахаре, коне-скакуне. «Кобыла с волком тягалась — хвост да грива осталась!» — говорит он о непосильной борьбе с кем-либо. «Не бери у попа дочери, у цыгана — лошади!» — приговаривает он, недоверчиво вслушиваясь в хвастливые речи. «Большая лошадь нам не ко двору — травы недостанет!» — посмеивается деревенский люд, перебивающийся с хлеба на воду, в ответ на предложение неподходящего к его засилью дела. «Шутник — покойник: помер во вторник, а в среду встал — лошадку украл!» — отзываются в народе смешливым прибауткой на ложные слухи, распространяемые любителями их. «Пеший конному не товарищ!» — отвечают сытые своим потовым трудом, серые с виду пахотники-мужики, когда их спрашивают, почему они не водят дружбы с горожанами-бархатниками, у которых, по пословице: «На брюхе шелк, а под шелком-то — щелк»…

Горе горькое хлеборобу без своей родимой полосы, но не в радость земля, если нет у него коня-пахаря на дворе. Краснослов-народ, умудренный тысячелетним опытом трудовой жизни, идет и дальше в своих определениях причин зажиточности: «Не дорога и лошадь, коли у кого во дворе бабушки нет („кому бабушка не ворожит“ — по иному разносказу)!» — говорит он. Бабушкой зовется в просторечье иногда слепое счастье, иногда вызволяющий изо всякой беды богатый (или сильный) родственник. «Счастье — не лошадь: не везет по прямой дорожке, не слушается вожжей!» — замечают старые люди, перешедшие поле жизни. Лишиться лошади — в быту русского крестьянина великое горе: ничуть не меньшее, чем пожар, если только не большее. Оттого-то и причитают, голосят на всю деревню бабы-хозяйки над павшим конем, называя его «кормильцем», «родимым» и другими ласковыми именами- [581] величаниями. «Ой, что-то мы, горькие, станем делать! На кого-то ты, кормилец, нас спокинул. Пойдем мы по миру с сумою, под окнами Христа-ради… Намыкаемся мы горюшка, насидимся без хлебушка — со малыми детушками… Кто-то нам пашеньку запашет? Кто полосоньку взборонует?» — голосом вопят, что над покойником, деревенские плакальщицы, на все лады выхваляя его «статьи» — достоинства. «Ты по пашеньке соху водил легче перушка», — хватающим за душу голосом продолжают они, — «бороздочки-то бороздил глубокие, не глядя — шел прямохенько, не погоняючи — любехонько! Твои быстры ноженьки не знали устали; помнил ты все пути да все дороженьки. Побежишь — не угнаться ветру буйному»… — Немало и других, кроме этого — подслушанного на симбирском Поволжье — причитанья над павшим конем-пахарем, ходит и в наши дни от села к селу по народной Руси.

Весной-летом, вплоть до поздней осени — работа коню в поле (то пахота, то бороньба, то сев, то сноповоз); зимой — извоз начинается, тянутся по дорогам обозы. И там, и тут сближается пахарь-человек с конем-пахарем. Как же не слагаться в стихийно широкой душе первого всяким словам крылатым да певучим про нрав-обычай его вековечного помощника! И ходят они по людям из века в век, из года в год, видоизменяясь сообразно с местными условиями жизни. Ямской промысел, существующий на Руси не один и не два века, придал этим «словам» свой особый цвет. Дорога представляется русскому ямщику «брусом» («бревном»), растянувшимся через всю Русь. «Кабы встал, я бы до неба достал; руки да ноги, я бы вора связал; рот да глаза, я бы все увидал, все рассказал!» — влагает он свою мысль в уста дороги. Верстовой столб, по народному слову, «сам не видит, а другим указывает, нем и глух — а счет знает». Поддужный колокольчик, веселящий сердце и ямщику, и седоку, и даже лошадей подбадривающий (волков пугающий), — по народной загадке — «кричит без языка, поет без горла, радует и бедует, а сердце не чует». Покровителем лошадей является, по народному представлению, святая двоица Флор и Лавр (память — 18-го августа), о которых в свое время говорилось уже (см. гл. XXXII). Дорожные люди отдаются под защиту св. Николая-чудотворца. «Призывай Бога на помощь, а Николу в путь!» — гласит народное благочестие. «Где дорога — там и путь», — приговаривает мужик-простота, — где торно, там и [582] просторно!” Ямская гоньба, почтовая езда создали-выработали своих лихачей, не лишенных своеобразной удали, напоминающей отдаленный пережиток богатырства. Любят они тешить сердце молодецкое, птицею летать; заливаются песнями удалыми, погоняют сжившихся с ними коней не кнутом — не овсом, а посвистом да выкриком. «Тело довезу, а за душу не ручаюсь!» — подсмеивается иной ямщик над своим бесшабашным молодечеством. «С горки на горку, барин даст на водку!» — покрикивает он, разгоняя птицу-тройку. «Эй вы, соколики!» — бодрит коней его голос, как начнут уставать они. Словно и усталь не берет их, чуть только крикнет удалец-молодец, сидящий на козлах, свое: «Грабят! Выручай!» Шажком поедет — песню за песней поет ямщик, особенно если порожнем приходится ехать в обратный путь. Самые голосистые запевалы по большой дороге — из ямщиков. И песен никто столько не знает.

Пригляделся народ к нраву-обычаю своего вековечного работника, коня доброго, за многовековую жизнь бок о бок с ним. Отсюда — и множество всяких примет пошло по народной Руси разгуливать. Ржет конь — к добру, ногою топает — к дороге, втягивает ноздрями воздух дорожный — дом близко, фыркает в дороге — к доброй встрече (или к дождю). Закидывает лошадь голову — к долгому ненастью, валяется по земле — к теплу-ведру. Споткнется конь при выезде со двора в дорогу — лучше, по словам старых приметливых людей, вернуться назад, чтобы не вышло какого-нибудь худа; распряжется дорогой — быть беде неминуемой. Хомут, снятый с потной лошади, является в деревенской глуши лечебным средством: надеть его на болящего лихорадкой человека — как рукой, говорят, всю болезнь снимет. Вода из недопитого лошадью ведра — тоже, если верить ведунам-знахарям, может облегчать разные болезни, если ею умыться со словом наговорным. Конский череп страшен для темной силы-нечисти. Оттого-то до сих пор во многих деревнях можно видеть черепа лошадей, воткнутые на частокол вокруг дворов. Друг-слуга пахаря-народа конь-пахарь остается верным ему даже и после своей смерти.

Оценка 1.5 проголосовавших: 52
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here